Зимняя флейта


Читать начало

Сидя на ступеньке храма, Платон продолжал вымещать раздражение на священнослужителе. «Историческое состояние грабежей и убийств! И куда только смотрит Ваш Бог?». «Наш Бог, – мягко поправил священник. – Бог не может быть только чьим-то. Он для всех. И если Вы ещё не до глубины сердца приняли Его, а возможно, и вообще не принимаете, то значит, душа Ваша ещё не созрела для неба». «Э-э-э! – Платон махнул рукой. – А у кого созрела? Тому лучше?». «Никаких сомнений», – священник понял, что убеждать сердитого старика в чём-то бесполезно. Да и обстановка не располагала к этому.


«Христос в своих проповедях нигде не говорит, что для каждого человека должен исполнять функции сторожевой собаки», – сказал священнослужитель и ушёл в храм.

Снова замозжило в ногах Платона. С неба посыпалась мокрядь. Льдисто дерануло спину. Платон пошёл домой.

Город, в котором он появился на свет, рос, учился, работал и вот, в котором он доживал свой век, казался ему чужим. Сияли витринами и рекламными щитами, цветасто перемигивались инородными именами магазины, бутики, парикмахерские, кафе и рестораны. Улицы прудились автомобилями зарубежных марок. Слышалась гортанная и крикливая иноземная речь.

Сгорбившись, точно на плечи давил непомерный груз, и, не обращая ни на кого внимания, Платон шёл по тротуару. Когда он миновал главную площадь города, на которой красовался ледовый дворец, а с ледяных горок с визгом скатывались ребятишки, послышалась музыка. Приближаясь, она спускалась откуда-то сверху, вместе с неярким свечением звёзд. Звуки усиливались, и вдруг загремел орган. Платон остановился. Впервые он услышал органную музыку в далёкое советское время во Львове. Был там проездом с черноморского курорта. Заглянул интереса ради в старинный католический храм. Несколько часов кряду он стоял, прикованный к месту, слушал это завораживающее громозвучие, рождённое небом и вздымающее к нему. Казалось, все стенания человеков: крики рожениц, бредовые метания раненых солдат, задавленные стоны больных и увечных, вопли зарезанных, застреленных и задушенных сплелись в многоголосный хор отчаяния и борьбы, и несли эту земную боль к престолу Того, кто только один и мог внять, принять и отозваться.

Платон вышел тогда из храма с воспалённой душой. И ещё несколько дней чувствовал её жаркое парение в груди...

И вот, спустя три десятка лет, никогда ранее не напоминая о себе, орган зазвучал в пространстве зимнего холодного города. Но вот он разом смолк и его сменил тонюсенький голосок флейты. Мелодия была очень знакомой. Да, Платон слышал её в том же католическом храме. И даже проявился голос священнослужителя, читающего молитву на латинском языке:

Sancta Maria, Mater Dei,
ora pro nobis, peccatoribus,

nunc et in hora mortis nostrae.

И странно, Платон понимал содержание:

Святая Мария, Матерь Божия,
молись за нас, грешных,

ныне и в час смерти нашей.

Флейта пела о печали одиночества, сотканного из миллионов людских одиночеств, в котором оказался Платон.

Мелодия не оставляла его до самого дома...

Платон вскипятил воду, заварил крепкий чай и, закутавшись в старое байковое одеяло, пил горячее блаженство из любимой монгольской пиалы, доставшейся ему по наследству от матери. Вечер ещё только начинался. Платон не знал, как его скоротать. Телевизор смотреть не хотелось. Он чаще всего показывал жизнь довольных и самодостаточных людей, живущих в особняках, разъезжающих на шикарных автомобилях, отдыхающих на курортах тёплых морей. Они тяжело вздыхали и мудро красноречили о стране, зашедшей в тупик, со спивающимся и сходящим с ума народом. Наперебой трещали о поисках идей, которые и долженствовали вывести всех на широкую дорогу спасительного созидания. Платон недоумевал: почему они не задумывались над тем, что никакая идея не способна изменить мир, живущий в страхе и заблуждениях, до тех пор, пока человек не поднимет голову к Небу. В массе, а не в одиночестве. Конечно, проще жить самообманом.

В минуты тоски Платон перечитывал стихи любимых поэтов. Перебирая на полке книги, он наткнулся на томик стихотворений Алексея Плещеева, приобретённый ещё в студенческие годы, почти полвека назад. Тогда Платон посещал в педагогическом институте кружок поэтического творчества. Пытался писать стихи и сам. С тех пор и не обращался к творчеству поэта, а ведь это он перевёл молитву «Аве Мария» с латыни на русский язык. По оглавлению Платон быстро отыскал нужное стихотворение:

Аве Мария! Перед тобой
Чело с молитвой преклоняю...
К тебе, заступнице святой,
С утёса мрачного взываю...
Людской гонимые враждою
Мы здесь приют себе нашли.
О, тронься скорбною мольбою

И мирный сон нам ниспошли...

Платон прочитал молитву до конца. Потом ещё и ещё раз. Закрыв глаза, он долго вслушивался в тишину помещения – не запоёт ли снова флейта.

Взглянув на часы, Платон вспомнил, что по телевидению должны были транслировать выступление президента Российской Федерации Медведева с посланием к Федеральному собранию.

Платон машинально щёлкнул тумблером древнего советского «Рекорда» с чёрно-белым изображением экрана. Этот телевизор он нашёл на мусорной площадке вскоре после ограбления квартиры.

Послание, кажется, было уже третьим по счёту. Платон терпеливо выслушал его, но ничего нового для себя не обнаружил. Обновлялись только цифры. Назывались проблемы и задачи без конкретного механизма их решения.

Мозг Платона грустно яснел: из нищеты ему никогда не выбраться. Захотелось выпить. После перенесённого десять лет назад инфаркта он не брал в рот ни капли спиртного. Однако, помнил блаженство опьянения: тепло в крови, томно распускающееся тело и туман в мыслях, когда ни до чего нет дела. Но это первоминутно! Следующие рюмки долженствовали поддержать блаженство, увы, оно уже не возвращалось. А появлялись боль, обида, слёзы. Хотелось куда-нибудь спрятаться, убежать, кого-нибудь двинуть кулаком, схватиться за нож. С нынешним состоянием здоровья рюмка могла стать гибельной для Платона. А ему совсем не хотелось уходить из жизни таким образом. Остаться в памяти знакомых на кончике злоязычия: «Да это тот самый Платон, что спился. И от водки сгорел».

Не раздеваясь, Платон лёг на диван. Стал думать о завтрашнем дне. Заботы заранее тяготили его. Завтра он должен сходить в пенсионный фонд и поликлинику. Это далековато. Денег на такси нет. Значит, придётся ковылять на своих двоих. Переходить несколько улиц. А уличные переходы были сущей мукой. Машины останавливались на «зебрах». Лавируя между ними, Платон не успевал перейти перекрёсток при зелёном огоньке светофора. Стоял в гуще железной лавы в обдувном холодке смерти, которая пялилась из-под крутящихся автомобильных колёс.

В поликлинике Платону необходимо взять рецепт на бесплатное получение лекарств в специальной аптеке. Придётся не менее двух часов маятно дожидаться той минуты, когда дежурная медсестра выкликнет его фамилию в томящейся очереди пациентов.

«Опять заболели?» – привычно спросит участковый врач. А Платон и не выздоравливал. Хвори донимают его с самого детства – голодных военных лет. А в зрелые годы, когда он стал в полном объёме познавать и понимать мир, прибавились и боли сердца.

Мудрый Сократ ещё на заре мыслящего человечества заметил, что жить – это значит быть постоянно больным. А жить в России – это значит быть постоянно тяжело больным.

Получив желанные бумажки, Платон станет добираться до аптеки, которая находится на краю города. До костей промёрзнет на остановках. В аптеке ему выдадут не те лекарства, которые указаны в рецептах, а заменители. Чаще всего они оказываются пустышками, или, как их называют в учёном мире, плацебо. Красивое и звучное слово. Только однажды такой пустышкой оказалось средство, якобы помогающее снижать повышенное давление. Платон никак не мог ослабить его бунтующее напряжение и вызвал скорую. Врач, пожилая добрая женщина, вынужденная прирабатывать на старости лет, посочувствовала: «Вы не первый, кто глотает бесполезные сладенькие конфеточки. Запаситесь целебными травками, – и после тяжёлого вздоха добавила. – Я порой инъекцию делаю не без страха: а вдруг это просто дистиллированная вода. Да и ладно – вода, а не какой-нибудь раствор, непригодный даже для помыва посуды».

В полном разладе с окружающим миром видел себя Платон. Он достиг пика опустошённости, и все боли жизни вливались в него, как в бездонный сосуд. 

Платон снова подумал о флейте. И вдруг вспомнил итальянского маль-чика-певца Робертино Лоретти, который в середине 60-х потрясал мир своим ангельским голосом такой хрустальной чистоты и солнечного проникновения, что даже у самых беспросветных забулдыг плавилось сердце. Пластинки с записями его песен издавались во всех странах Европы. И Платон приобрёл одну на чёрном рынке Москвы. В ней была и песенная молитва «Аве Мария».

В стопке давно пылящихся пластинок на полках платяного шкафа Платон отыскал нужную. Достал проигрыватель, который покоился наверху. Дверца шкафа распахнулась. На вешалке блеснул орденами и медалями его выходной пиджак. Платон грустно усмехнулся: теперь это были просто железки, ничего не вызывающие, кроме боли.

Платон поставил пластинку. Выключил свет и, не раздеваясь, лёг на диван.

Ангельский голос мальчика успокаивал Платона. Ему казалось, что он летит над белыми облаками навстречу солнечной заре, которая червонным золотом опоясывала окоём. Ощущение бытия меркло. Из тела уходила боль. Моргая влажными глазами, Платон погружался в дремотное тепло. Он хотел поскорее заснуть и не проснуться.

Читайте также
Начало
Продолжение

 

Юрий Курц
«Читинское обозрение»
№20 (1348) // 20.05.2015 г.


Читать все материалы "Год литературы"

Вернуться на глувную страницу

Обсуждение
Оставить комментарии

Имя:*

E-mail:

* - поля, обязательные для заполнения

Ваши комментарии:*

НЕ ПРОПУСКАЮТСЯ:
оскорбления, маты, обвинения в преступлениях и право- нарушениях, подробности личной жизни (журналистов, авторов, героев публикаций).
ДЛЯ СВЯЗИ
c редакцией можно указать свой телефон, email (эта информация не публикуется).