Забор

Продолжение


– Я сугубо городской человек, – начал свой рассказ Мэлс. – В Москве родился, рос, учился. Родители – учёные физики... Сейчас они, конечно, уже в мире ином... Отличная квартира в центре города. Я занимался философией. Да с таким поглощением бытия, что ни о чём другом и не помышлял. И семьёй не обзавёлся. В науках преуспевал. Достиг и признания, и уважения. Имел учеников. Как водится и одного, любимого. Умного, анафемски талантливого. Гения, можно сказать. Да вот гений и злодейство, вопреки философским утверждениям, нашли в нём редкое совмещение... Короче, я его в своей квартире прописал, а он потом меня из неё выдавил.

– Это как же так? – вздёрнулся Анисим, всем существом своим внимающий рассказ Мэлса, который открывался перед ним с нежданной стороны. – Разве такое возможно?

– О-о-о! Уважаемый Анисим Иванович, способов измордовать человека в нашей стране – прорва.

Мэлс сгрёб ладонью правой руки песок и мелкую гальку, помял их и россыпью кинул в реку.

– Движущей и решающей силой становится чистоган, а не твой честный труд и заслуги.

– И что же? Совсем, совсем ничего нельзя было сделать?

– Выходит так. По крайней мере у меня. Не борец я. Борьба одиночек всегда ведёт к одному – потере здоровья, ума, знаний, в тюрьму, в психушку или в мир иной. К счастью, мне повезло. Выручил другой мой ученик. Он тут у вас, в Чите, работал. Вызволил меня к себе. Но пока я сюда добирался, его убили. Вместе с семьёй. Кому-то его бизнес понадобился. А меня в пути обворовали. Приехал бомжом: ни денег, ни документов, ни знакомых. Ух! Как же мне осязаемо понятна стала великая русская литература! Помните, как в «Ревизоре» Гоголя Городничий жаловался Хлестакову: «Ничего не вижу. Вижу какие-то свиные рыла вместо лиц, а больше ничего»!

Мэлс сокрушённо улыбнулся, припоминая что-то, губы его обидно закруглились:
– Обитал я на железнодорожном вокзале. Сидел как-то на скамейке, невыспавшийся, грязный, голодный, с горькими раздумьями о том, что в конечном счёте всякая высокая философия жизни ничего не стоит, если хоть как-то не обеспечивается куском хлеба и тёплым углом. Не знал, что делать, как жить на положении бездомной собаки. Тут и подсел ко мне Сергей Сергеевич. Разговорились. Человек я открытый, всё ему выложил как на исповеди. Видимо, откровенности моей поверил, да и предложил поселиться сторожем на строящейся даче, пообещал о паспорте похлопотать. Большим дураком надо быть, чтобы отказываться. Вот так я здесь и оказался.

Слушал Анисим не без задрожавшей струны в сердце: подступало что-то смутно волнующее, яростное. Чужая боль напоминала о его прошлом, которое теперь казалось таким далёким, и только с годами, наполненными радостным трудом и здоровым отдыхом. Пусть не богатой, но устойчивой была жизнь. Почему же всё разом оборвалось? Почему народ по миру пустили? Почему особачились все?

Объяснял Мэлс, будто лекцию читал.

– Есть такое философское понятие, как идея. То есть, форма отражения внешнего мира: взглядов, воззрений, убеждений. А система этих идей в политике, праве, морали, искусстве и религии называется идеологией. Какая идеология исповедовалась в СССР?
– Марксистско-ленинская.
– Верно. Но поскольку в практической жизни она оставалась только на положении теории с казарменным социализмом и лозунговой целью построить коммунизм, то своего назначения не оправдала. Жизнь не улучшилась. В последнее десятилетие перед крушением СССР народ, замордованный пустопорожней пропагандой, впал в полное равнодушие к тому, что происходило в стране, поэтому, когда случился государственный переворот, не встал на защиту ни советской власти, ни коммунистической партии. Пускай их! Может, жить станет лучше. Даже члены партии, а их 18 миллионов человек было, отказались от борьбы. Так развалилась страна и явился его величество дикий рыночный капитализм.

– Не понимаю, Мэлс Петрович, ведь мы же, народ наш – какая силища была, – не без пафоса воскликнул Анисим, – после гражданской войны на ноги встали, фашистов одолели, из военной разрухи воспряли, в космос прорвались.

– Так-то оно так, Анисим Иванович, но, видимо, таких побед для хорошей жизни недостаточно. Нельзя жить только гордостью за это, нельзя всё замыкать только на народные массы. Надо думать о каждом человеке. А этого в советское время не было. Накапливалась душевная усталость и обида. Вот и катастрофа.

– И что? Нельзя было без неё? Спокойно, без потрясений, без крови?



Народ для них где-то там, за забором: строит, возит, копает, подметает. За таким забором не видно грязных и ухабистых дорог, развалившихся домов, ржавых водопроводов и бомжей. Люди от власти с такой жизнью стремятся не пересекаться... зачерствевшие сердцем теряют и совесть. Им уже на массу плевать, тем более на отдельного человека. Их забота – во что бы то ни стало удержаться на своих хлебных местах.



Анисим такими злыми глазами посмотрел на Мэлса, словно тот был виноват в том, что произошло в стране.

– Можно, Анисим Иванович, всё можно с умными вождями, – Мэлс старался быть спокойным, – а какими были Горбачёв с Ельциным? Первый – предатель всех времён и народов, второй – алкоголик, на самотёк жизнь пустили. Есть в кровеносной системе государства такая артерия, которую я бы именовал национализмом. Ельцин и присные отворили её. И заклокотало! Грузины разом поссорились с осетинами, молдаване с румынами, азербайджанцы с этносом Карабаха; полезли с ножами друг на друга религиозные кланы в Таджикистане, Туркменистане, Узбекистане. Русские люди оказались врагами-оккупантами в Прибалтике, Средней Азии и даже в Украине. В гуманитарном понимании национализм предполагает любовь к своему народу и уважение к другим народам. В противном случае он становится страшной силой. Очень страшной!

– Ну ладно, – не сдавался Анисим, – разломали, разрушили, разбежались. Каждый получил по своей национальной персональной берлоге. Почему же вперёд-то не движемся? Почему на задворках прозябаем? Зачем же тогда сыр-бор разжигали?
– Это, Анисим Иванович, просто. В советское время какая–то идея всё-таки была. Государство держалось на трёх китах: рабочем классе, – Мэлс положил на кучку песка окатыш, – колхозном крестьянстве, – положил второй, – и интеллигенции, – положил третий, – а сейчас такой базы нет. – Мэлс смешал окатыши с песком. – Идеологии тоже нет. Всё заменила цель – зарабатывать деньги. Нынешние вожди этому потворствуют. В большинстве своём это бывшие комсомольцы и коммуняки. Ранее они лицемерили и приспосабливались. А дорвавшись до власти, быстро сменили деревянные стулья и табуретки на мягкие импортные кресла, а жо... – Мэлс смущённо кашлянул, – а седалища беспокоит безудержный зуд на стяжательство и обогащение. Чиновники очень редко сменяются, а если такое и случается, то высоты положения они не теряют. Поэтому не боятся никаких потрясений. И считают себя определённой кастой, которой обязан служить народ. А не наоборот. Народ где-то там, за забором: строит, возит, копает, подметает. За таким забором не видно грязных и ухабистых дорог, развалившихся домов, ржавых водопроводов и бомжей. Люди от власти с такой жизнью стремятся не пересекаться. В этом им хорошо помогают частные охранники, да и полиция тоже. Она работает «по службе», а не по долгу. А зачерствевшие сердцем теряют и совесть. Им уже на массу плевать, тем более на отдельного человека. Их забота – во что бы то ни стало удержаться на своих хлебных местах.

– Но почему никто не возмущается? Почему люди молча в норки сопят? Ну мы, старики, одряхлели, сил нет. А те, кто в силах? Почему не защищаются?
– Дорогой Анисим Иванович, – Мэлс заговорил голосом с интонацией школьного учителя, беседующего с первоклашкой, – а какие у нас сейчас ценности в стране, которые надо защищать?

Ответа Анисим не знал. И, насупившись, примолк. Разговор зашёл в тупик. Замолчал и Мэлс. Несколько минут сидели в раздумьях. Оглядывали реку, пространство перед собой, вздыхали.

– Хорошо тут у вас, – наконец снова заговорил Мэлс, вторично возвращаясь к этой мысли, – вы, Анисим Иванович, можете считать себя счастливым человеком. У вас есть квартира, дачный участок, где вы можете прятаться от жизненной суеты. Вы не голодаете, не мёрзнете, как миллионы других. В конце концов, можете заниматься только собой. И не жить спонтанно.

– Как? – не понял Анисим.
– Ну, самопроизвольно, когда на вас действуют внутренние причины, а не внешние воздействия.
– Ага, – поддакнул Анисим, вдумываясь в сказанное Мэлсом.
Мэлс догадался, что собеседник его снова не понял.
– Вот вы просыпаетесь утром уже чем-то озадаченные. Воды с реки наносить, в магазин сходить за продуктами, в город съездить, записаться на приём к врачу и так далее. Все эти проблемы хочется решить быстро, так сказать одним махом. А так не бывает. Думая об этом, вы портите себе настроение.
– И что же делать, если это необходимо делать?
– Не спешить. Это главное условие. Взвесь силы и время. Можно ли предстоящие задачи решить в один день? Если нет, значит, надо примириться с обстоятельствами. Не надо раздражаться, нервничать. Это трудно, но возможно. Разложи свои дела для решения поэтапно. Это – до обеда, это – к вечеру, а это – завтра. В религии буддистов существует такое положение: если ты уверен, что можешь сделать какое-то дело, то зачем беспокоиться. А если осознаешь, что не можешь, то не к чему себя попусту терзать. И есть ещё одно важное условие. 

Анисим вопросительно вздёрнул брови.
– Надо любить себя.
– Это как? Это же эгоизм?
– Ни в коем случае. Это условие жизни. Начинай день вместе с солнышком. Гляди на него и говори как заклинание: я полон сил и здоровья, у меня ничего не болит, я самый красивый, умный и смелый. Я лучше всех. Я люблю жизнь.

Так погожим майским днём вошёл в жизнь Анисима Мэлс. Странное его имя складывалось из первых букв имён коммунистических философов и вождей: Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин – прихоть родителей, всецело разделяющих идеи этих людей.

Понятие «бомжи» бытовало и в советское время, но только в милицейском обиходе. Было их мало, в людском море не замечались. Но после крушения власти советов и партии их немереное количество объявилось. Поставки осуществляла вывихнутая жизнь дикого капитала.

Неопрятные, часто хмельные, с оловянными глазами они толкались на железнодорожных вокзалах, автобусных остановках, у дверей гостиниц и ресторанов, рылись в мусорных ящиках.

Мэлса даже косвенно нельзя было отнести к типу таких людей. Он работал: рыхлил землю, носил воду из реки, поливал грядки, латал крыши, возил из тайги на тележке мелкий валежник, пилил и колол дрова. Живо отзывался на любую просьбу: с поклоном, с улыбкой, с постоянной готовностью помочь.

Никто и никогда не замечал в нём ни тени раздражения или мстительной злобы, свойственные человеку, оказавшемуся на положении плинтуса. Выглядел он счастливым и довольным жизнью. Некоторые склонны были отнести его к категории межеумков, но не обижали. Платили за труд и деньгами, и продуктами, а случалось, и приглашали за стол.

Для Анисима Мэлс стал ходячим справочником. На любой вопрос он всегда находил ответ. Да не такой, как нередко встречается в обиходе – мыкнуть, чтобы отвязался, а с толком и пониманием. Вот пожаловался как-то на полицейского капитана Раздобреева: явно не по средствам живёт, вымогает на дорогах...

– Такова наша политическая система, – объяснил Мэлс. – Она – кормушка для жуликов. Реформу министерства внутренних дел затеяли, с одной стороны, чтобы как-то успокоить народ по известной отмашке – что делается, всё к лучшему; а с другой – поживиться за государственный счёт. Переназвали милиционеров. Хорошее ведь было слово, родное, русское. Даже сами сотрудники себя без обиды и даже с некоторой гордостью называли «ментами». А теперь они – полицаи. Народ о таких ещё с войны помнит. Из органов вычистили лучших, которые к системе хапужничества не подходили. Остались вот такие капитаны Раздобреевы. Они шкуру с людей дерут и со своими начальниками делятся. А ежели обрываются когда, то их не сдают. Жалуйся не жалуйся, судись не судись.

– Но почему так, Мэлс Петрович, – противился Анисим, – ведь этот Раздобреев из простой семьи, не на княжеском дворе рос.

– А может быть, и потому, что не на княжеском. На таком дворе по  моему разумению прежде всего честь и достоинство взращиваются. А тут по пословице: «Лезут в баре, а повадки как у твари».

Продолжение в следующем номере

Читать начало

Все материалы рубрики "Год литературы"

Юрий Курц
«Читинское обозрение»
№35 (1363) // 02.09.2015 г.

Вернуться на главную страницу

 

Обсуждение
Оставить комментарии

Имя:*

E-mail:

* - поля, обязательные для заполнения

Ваши комментарии:*

НЕ ПРОПУСКАЮТСЯ:
оскорбления, маты, обвинения в преступлениях и право- нарушениях, подробности личной жизни (журналистов, авторов, героев публикаций).
ДЛЯ СВЯЗИ
c редакцией можно указать свой телефон, email (эта информация не публикуется).