«На Севере все на виду...»

Север... какой он?


Так какой он... Север? Безлюдье, край непуганых медведей. Люди в разбросанных по таёжным дебрям поселениях доверяют другу. Уходя из дому, замки на дверь не навешивают – щепочки в щеколде достаточно. Щепка – знак, что хозяев нет дома. Ну, а если на кочевье путник обронил какую-нибудь вещь, она не затеряется. Олений пастух или охотник обнаружит и доставит владельцу. Всё это правда. Таким запомнила север Светлана Виссарионовна Эпова (Ланцева по мужу), 80-летняя жительница села Тунгокочен. 

Искали забытое Богом и людьми место
В середине 19 века на севере Забайкалья были открыты богатейшие месторождения золота. А что такое золото? Большие деньги. И фарт некоторым счастливчикам, намывшим в речном песке золотоносные крупицы или отыскавшим слитки... Сюда хлынули толпы искателей шальной удачи. Не удалось самим отыскать золотишко? Промышляли разбоем. Караулили китайских «ходей», тайными тропами уносивших в заплечных сумках добытое золото в Китай, грабили их и убивали. 

Лёгкая добыча опьяняет. Любители поживиться за чужой счёт повадились опустошать карбасы на Витиме и его притоках – на сколоченных из досок неуклюжих судах, напоминающих по форме большой короб или остроносый утюг, вплавь по рекам на рудники доставляли оборудование, продукты, промышленные товары. А сплавщики – беглые люди, без паспортов, их никто не хватится. Утонули, и концы в воду. Но сами утопли, или им помогли... только бурные воды северных студёных рек знают.

Виссариона Эпова назначили начальником почты в посёлке Кыкер. Захолустье. Но согласился, детей от беды отвести хотел. В Зюльзе, где прежде жили, воровские шайки вовсю орудовали. У них поросёнка прямо из сеней ночью увели. Обули хрюшку в хозяйские валенки – и вон. Воры хитро придумали: порось копытцами не скрёб о пол... Виссарион рассчитывал, что в таёжной глухомани безопаснее.

Отец Светланы развозил деньги – зарплату работникам различных учреждений – по всем сёлам северного Тунгокоченского района. Виссариона в пути сопровождал лишь родственник со стороны жены – ровесник, эвенк и охотник, Ганя. И то – по своей доброй воле. Охрана не полагалась. Если бы на обоз совершили налёт... никто бы концов не связал. Виссарион получал за свой труд гроши. 

Жизнь в Кыкере оказалась далеко не сахарной. Посёлок был расположен в стороне от наезженного тракта. За продуктами приходилось отправляться на «коврижку», так в народе прозвали склады. Там развешивали муку по членам семьи. Отец отлучиться не мог, мать тоже при почте уборщицей числилась, на самом же деле всю подсобную работу выполняла. Ходить на коврижку пришлось сёстрам-погодкам Пане и Светлане.

Но главная докука: в Кыкере была лишь начальная школа. И в сентябре Прасковья и Света отправились пешком за 60 километров в районный центр – Тунгокочен, где к той поре построили школу-десятилетку. Месяцами девочки жили в райцентре, на каникулах домой отправлялись. Родных проведать, маминых шанежек поесть.

Светлана хорошо помнит эти походы через глухую тайгу: 
– Соберёмся гурьбой, и идём – одни, без старших. А в тайге волки... Два дня на дорогу у нас уходило, ночь у костра коротали. Огонь отпугивал хищников... 

Райцентр поразил своим видом. Тунгокочен и селом-то назвать ещё было нельзя: несколько только что свежесрубленных домов, где сельская власть разместилась, и времянки, в них ютились жители, по указу партии переселённые из других ближайших обжитых посёлков.

– Село лишь начало строиться: район-то только образован. На стройку мужиков с других мест мобилизовали. Своих семей строители месяцами не видели, день и ночь топорами махали... Под сельский совет, больницу, школу дома построили капитальные. А под жильё на скорую руку времянки соорудили: бараки да зимовьюшки. Откладывали на потом. А тут война грянула, и всё строительство было свёрнуто... Тунгокоченцы ещё долго, до конца 50-х годов, в бараках да зимовьюшках ютились.

В учительском коллективе – все приезжие. Как яркие заморские бабочки. И... такие же неприспособленные для жизни на севере. Географ – из Ленинграда, учительница физики – из Горького, биологии – из Ленинграда... До середины 20 века в Читинской области своих учителей не готовили.

– Приезжали они к нам на Север в туфельках, в лёгких пальтишках. А тут морозы за -40. Народ принимался одевать их со своего плеча. Несли из одежды, кто что мог. Помню, биологичке Зинаиде Николаевне Кротовой кухлянку ношеную принесли, а вот унты меховые – новые! – по ноге сшили, и шапку беличью тоже новую пошили... Она, единственная из учителей-западников, за тунгокоченского парня замуж вышла. Правда, увезла его после в Ленинград. 

Супруги Соловьёвы из этого ряда выбивались. Они – «политические», каторгу в Якутии отбывали. Надежда Михайловна Соловьёва – из дворян, выпускница института благородных девиц. Поэтому и в сталинско-бериевские лагеря попала. Муж у неё – из рабочего сословия, но человек благородный, заявил, что полностью разделяет убеждения жены и готов разделить с ней судьбу. Его следом упекли на десять лет в лагеря... После освобождения они пешком из Якутии за обозом шли. Добрались до Иркутска, а оттуда их заворотили обратно: направили в северную школу работать.

– Надежда Михайловна нас хорошим манерам, этикету и танцам обучала. А Всеволод Константинович так преподавал математику, что все его ученики мечтали стать не лётчиками – общее поветрие в те годы, а учителями. Говорил троечникам: «Хотите свой «уд» на «отлично» исправить? Вот вам пять задач из вузовского курса. Решите – за четверть «отлично». И мы корпели над уравнениями, не столько из-за отметок. Из желания доказать, что и мы на что-то годимся.

Мать продала тёлку, купила на эти деньги домишко в Тунгокочене, чтобы девчонкам не скитаться по чужим углам. Питаться сестёр Эповых прикрепили к пришкольному интернату для детей-эвенков.

– Нас, полукровок, и русских ребят, что из иных сёл на учёбу в райцентр прибыли, кормили три раза в день, детей-эвенков – пять раз. Такая политика тогда была: коренным северянам – предпочтение. 

Пушнина – ценный товар, через её продажу на международном аукционе золотой запас страны Советов пополнялся. А эвенки-охотники – главные добытчики пушистого золота. Пожалуйся дети на плохое питание или обращение в пришкольном интернате – соболевики, чего доброго, до сроку из тайги выйдут, план не выполнят. Да и восстание аборигенов в Охотском крае ещё было памятным... 

– Кормили, правда, всех сытно. Кашами, щами, отварными макаронами. Мяса было вдоволь – и скотского, и дикого. Как-то, помню, детям-эвенкам выдали на обед даже свежие помидоры. Снабженцы светились от счастья, что «южный» деликатес на север доставили. Но эвенки даже пробовать не стали. Плевались. Говорили: гадость, отрава. Меняли овощи на мясо.

Черёд младшего брата Коли подошёл в Тунгокочен перебираться, он окончил начальную школу. Мальчишка плакал горючими слезами, просил оставить его дома. И тут у матери сдали нервы: «Девкам без учёбы – никак. Им пробиваться к казённым должностям надобно. Не в поломойки же, как мне, безграмотной, определяться. А Колька расписаться в ведомости сумеет, ну и довольно с него. Зверовать пойдёт... И, глядишь, рядом-то с нами целее будет». 

Колю оставили в Кыкере. Но не спасли. Отец, это в 50-е годы случилось, отправил сына на плоту по реке – доставить продукты для косарей. Но мужики обвинили Виссариона, что он оставил их голодными... Кинулись искать парнишку. Нашли мёртвым на берегу. Плот – перевёрнут. «Утонул», – написал в отчёте местный милиционер. Не стал открывать уголовное дело.

– Да не мог он утонуть! Колька реку даже в наводнение переплывал, – убеждена Светлана Виссарионовна. – Отец пешком прошёл по берегу весь Колин путь, в таборе у пришлых бурят, по слухам, промышлявших разбоем, нападением на карбасы, обнаружил сыновние вещи...

После этого Светины родители не смогли жить в Кыкере, им всё тут напоминало о сыне. Перебрались к дочери Светлане... Но это случилось много позже.

А завтра была война...
В июне 41-го Светлана отдыхала в пионерском лагере. Неожиданно зазвучал горн. Всех построили на линейку... Светлана помнит общую растерянность. Воспитатели не знали, что говорить детям, чем занять, чем самим заняться. Ольга Ивановна Пузырёва, школьный физрук и начальник лагеря, сориентировалась первой. Организовала учебные стрельбы. В лагере объявляли «тревогу», и все должны были в считанные минуты укрыться от «налёта» вражеской авиации. После все: и воспитатели, и повара, и ребята, само собой, учились рыть окопы. 

Физрук Пузырёва первой ушла на фронт, добровольцем.
– Поначалу-то все думали, что война с Германией ненадолго. Ну, месяц или два протянется... Вон как военные конфликты с финнами или с японцами на Халхин-Голе... Потом-то разговоры пошли: если немец до Урала дойдёт, дела наши плохи. Под фрицем вся тяжёлая промышленность, вся нефть окажется. Разве можно такое допустить? 

Мужчины-северяне один за другим стали уходить на фронт добровольцами. Утром в школе переполох: «Где директор школы Красильников?». «Э-э, хватились. Он уже на полпути к Кыкеру. На фронт отправился».

Следом ушёл Хазанович, географ. У него были больные ноги, даже летом унты не снимал. Но отправился воевать добровольно... Вскоре в школе из учителей остались одни женщины да математик Соловьёв – его по возрасту не брали, под 70 ему было.

Лишь 17 лет исполнилось, ушли воевать со школьной скамьи одноклассники Светланы: Яша Блинников, Лёва Радрыгин, Гоша Протопопов... Все трое погибли. Остальные мальчишки бросили учёбу: устроились в колхоз трактористами, механизаторами. Надо было хозяйство подхватывать, женщины уже надорвались... В старшем классе остались одни девочки.

О мясном рационе интернатским воспитанникам и тем ребятам, что жили на съёмных квартирах, в военные годы пришлось забыть. В северное село пришёл голод. Казалось бы, тайга рядом. С чего голодовать? Но на охоту сбегать некому, все справные мужики воюют на фронте. В Тунгокочене остались лишь женщины с малыми детьми на руках. Но и те на работе или в колхозе день-деньской. Время-то военное, не отлучишься по своим надобностям. Выручала «лесная кухня».

– Мы, школьники, грибы мешками про запас сушили. Дождь пройдёт, на ерниках черви. Стряхнём, и ничего. Запасали голубику, бруснику. Делали из берёсты чумаланы, и в них ссыпали ягоду. Не портилась. А ещё гальянов в реке Каренге специально сплетёнными из ивовых веток корзинами, корчажками, ловили. Насушим, протолчём, просеем. И после из этой рыбной муки интернатские поварихи то котлеты приготовят, то суп ею заправят... А щука попадётся... Сознаюсь: тут же распластаем её, посолим и съедим. По весне по опыту эвенков ещё корни сараны копали, из их муки лепёшки на костре пекли. Корейцы и китайцы, их тоже хватало у нас, научили местных жителей использовать в пищу лягушек, червей. 

Зимой на старшеклассников, вспоминает Ланцева, помимо прочего, ложилась заготовка дров для школы, а протопить требовалось одиннадцать печей.

– В войну дома фронтовиков стояли заколоченные, но мародёрства в селе не было. Мы, ребятня, и щепочки от заборов не откололи. Собирали сухие деревья и валежник на увале – за селом, скатывали по склону горы, и тащили в школу. Нести вязанки дров на себе надо было с километр, не меньше... Каждый день после уроков такие походы совершали. Потом истопнице помогали огонь в печах развести.

Родители-северяне, эвенки в их числе, настаивали на продолжении учёбы своих детей: не век же проклятая война продлится.

Учились школьники, надо отметить, на «совесть». Это был их фронт. «Удовлетворительные» отметки, тем более – неуды, в такие времена казалось получать постыдным. 

Три Ивана спасли колхозный скот
Но Светлане на год пришлось прервать учёбу.
До войны в Хулуглях (в семи километрах от Тунгокочена) была ферма, там коров держали. Но в 42-м, когда все сельские мужики ушли воевать, сено впрок заготовить оказалось некому. На всё село из мужиков лишь дед Микула Копылов остался. Худой. Сутулый. Уже на работу негожий – руки тряслись. Женщинам подсобить некому. И в ноябре, как морозы ударили, коровы примёрзли к обледеневшему насту в сараях, где их держали. Колхозницы не сообразили пол устелить сухой травой. А, может, скормили всю траву... Но при -30 у бурёнок сырое вымя примёрзло к земляному насту. Отдирали коров от почвы с кровью, и... вместе с выменем. Вой коровий стоял такой, что до райцентра доносился.

Большинство бурёнок пришлось забить. Уцелевших перегнали в Кыкер. Под Кыкером и Акимой – поля были, там по осени ветошь оставалась, там скот на полях мог пастись. 

Уцелевшее стадо вытягивали из пропасти три старика, три Ивана. Хоть и старые, а рукастые. Их по отдельности взять – развалины. Втроём – сила. Подменяя друг дружку, старики ладили литовки, гнули сани, упряжь для быков чинили... Иван Петрович – вовсе глухой, но за председателя колхоза остался. Его сына Георгия на фронте убило, трое внуков на деде повисли – надо держаться. Иван Кузьмич – кузнец в прошлом. Иван Иванович – мастеровой, телеги ладил, сани гнул. 

А Светлана заболела. Ещё на своём пешем пути из Кыкера в райцентр почувствовала недомогание. Голова кружилась, перед глазами плыли красные круги... Но всё-таки добралась до Тунгокочена. Девочка сама пришла в больницу. А дальше помнит лишь смутные картинки... Её осматривает инфекционист, врача вызвали санрейсом из Читы. Диагноз: малярия, присоединился тиф... И снова забытьё.

Девчонка два месяца была на грани жизни и смерти. Но выжила. Соловьёв, а он остался за директора школы, отправил её в декабре на быках в Кыкер к матери, отдыхать, сил набираться. Но не до отдыха оказалось.

Мать работала в колхозе дояркой. И она, и её напарницы простывали, болели, надсадно кашляли... Девочка, чтобы дать им передышку, взялась подменять заболевших доярок. Но на 40-градусном морозе доить не могла: пальцы от холода не разгибались. Коров, 18 голов – столько приходилось на одну доярку, пришлось загонять силком в дом и там доить. Светлана манила бурёнку куском хлеба, сзади скотину подталкивала мать, и так запихивали в сени...

Света работала на подмене всю зиму и весну. Но к лету новая напасть: кожа на руках девочки начала слезать, ладони кровили... И наваливалась страшная слабость. Оказалось, что это аллергия на коровье молоко.

И опять спас Соловьёв. Услышав о беде с девочкой, Всеволод Константинович вызвал её в Тунгокочен – «по служебной необходимости». Время-то военное, просто так рабочее место не бросишь, а Свету оформили в колхозе дояркой.

Светлане поручили вести в школе культмассовый сектор. Это – политинформации, организация помощи больнице, детским яслям в заготовке ягод, лекарственных трав, берёзовых почек; организация митингов в честь побед Красной армии на фронте.

«Фашистская Германия капитулировала!»
Светлана Виссарионовна ясно помнит майскую демонстрацию в 45-м и это сообщение 9 мая по радио.
– Мы, комсомольцы, схватили флаги, выбежали на центральную улицу. К нам другие жители села начали пристраиваться. Скоро нас было уже больше сотни... Так мы с флагами и песнями прошли через всё село. Кричали: «Ура! Мы победили! Наши возвращаются с фронтов!». Кто плакал, кто смеялся, кто пел... Радость-то была общая.



И действительно, начали постепенно возвращаться мужчины. Вернулся отец Светланы, он воевал с 1942 года по 1945. Вернулись братья-эвенки Кирилловы из Юмурчена, оба израненные. Но тотчас отправились в тайгу зверовать: тайга выправит. 

Вернулся эвенк, знаменитый охотник Фёдор Петрович Жуманеев – он на Восточном фронте с Японией воевал. На охотпромысле ему не было равных. Соболевика решили поощрить, отправили в Москву на выставку ВДНХ. Вернулся из столицы недовольный: «Но! Не поглянулось мне там. Машин много, гудят, как комарьё. Собак нет совсем. Куда годится? Не поеду больше». И не поехал. А ему ещё не раз такие поездки в качестве поощрения предлагали. А вот орденом Ленина, вручённым ему за трудовую доблесть, гордился.

Охотники-северяне, те, что выжили в войну (а погиб на забайкальском Севере каждый третий мужчина) вернулись к привычному промысловому ритму. Оленеводы занялись выпасом сохранённых в войну оленьих стад – жизнь входила в свои берега.

Но школа к осени 45 года опустела. Вернее, учительский коллектив. Учителя-западники разъехались по родным местам: им надо было поддержать своих родных и близких людей, переживших оккупацию, потери... Их не удерживали. Набрали смышлёных девушек, среди них Прасковья, старшая сестра Светланы, отправили учиться очно в улан-удэнский педагогический техникум. Подошло время распределения, а выпускниц техникума оставили работать в Бурятии. В читинском областном отделе образования намотали это на ус, и дальше посланницы Читинской области обучались в бурятском педтехникуме лишь на заочной основе. А Соловьёв, он оставался в Тунгокочене за директора, отобрал несколько восьмиклассников, Светлану среди них. Сказал: «Эх, мне бы время – я бы из вас настоящих педагогов подготовил. А пока... будете вести начальные классы. Научите ребят читать-писать и деньги считать. А после вас уже настоящие учителя заменят».

Восьмиклассницу назначили... в учительницы
16-летнюю девчонку Светлану Эпову направили работать в посёлок Бирию. Там и школы-то не было вовсе, вспоминает она, лишь стены, и открытое небо над головой. Но учила детей грамоте и счёту, и, помня заветы своего учителя Соловьёва, она старалась всё знать о своих питомцах, поддерживать их самих, их родителей в трудные моменты жизни. 



После Свету «перебросили» в Юмурчен, там она пять лет она проработала в малокомплектных классах начальной школы. Ей очень хотелось стать «настоящей учительницей». Поступила в педагогический техникум в Улан-Удэ. Обучалась заочно.

В 1951 году Светлану Виссарионовну, дипломированную специалистку со средним специальным педагогическим образованием, перевели в Тунгокочен – инспектором районо. Она умела найти общий язык и понимание с северными малыми народами: как ни как – своя! Полукровка. Умела убедить орочонов, оленных людей иначе, и охотников-зверовиков необходимости обучать грамоте детей.

При Светлане Виссарионовне Ланцевой, она в Юмурчене вышла замуж за столяра Якова Ланцева, способных к учёбе эвенков, выпускников средней школы, отправляли на учёбу в Ленинград, в пединститут имени Герцена. Среди них Гильтон Аруниев, Александр Макин, Абрамов Урпиул. После все они вернулись на север, работали директорами школ, комсомольскими, партийными работниками. Стали настоящими маяками для своего народа. 



Как-то Никитин, заведующий Тунгокоченским районо, ушёл на охоту – белковать, Ланцову же «рулить» за себя оставил. Приказал Светлане Виссарионовне ехать в Читу, «выбивать» деньги на строительство пришкольного интерната. На успех мероприятия, впрочем, не особо надеялся. Васильев, заведующий областным отделом народного образования, государственную копейку считать умел. И слыл мужиком жёстким. К нему на «ковёр» лишний раз никто попасть не стремился...

Светлана Виссарионовна приехала в Читу вечером. Переночевала на скамейке в холле областного отдела образования – боялась утром пропустить часы приёма. И в начале следующего рабочего дня первой оказалась в кабинете Васильева.

– Представляю, как сейчас, картину: я – маленькая, худющая. В кресле утонула, лишь голова из него торчит. От страха нервная дрожь колотит... Васильев мне: «Ну, рассказывай, с чем приехала?». Доложила ему нашу докуку. Мол, строиться надо. Воспитанники интерната по разным халупам разбросаны. Он в ответ: «Если бы приехал Никитин, ни копейки не дал бы... А тебе, девушке, ребёнку совсем, отказать не могу... езжай на родину, стройтесь».

Экспериментаторы
Так в Тунгокочене появилась новостройка – здание пришкольного интерната для детей-эвенков. Но обзавестись своим домом мало. Надо населить, наполнить его родовыми обычаями, считала Ланцова. Светлана Виссарионовна проводила сходы в эвенкийских поселениях, советовалась с родителями воспитанников пришкольного интерната, чем занять детей. В Тунгокочене при школе была открыта «охотничья тропа», факультативные занятия вели охотовед и ветеринар: обучали ребят – и русских, и эвенков – навыкам обращения с оленями.

Правда, однажды поддержка родовых обычаев предков чуть не подвела Светлану под монастырь. Её младшему брату Коле (парня назвали в память об утонувшем родственнике) местные медики поставили диагноз: рак кожи. Нога у мальчишки покрылась бородавками, и они всё разрастались. Впору ампутировать. Да другого прогноза у традиционной медицины и не было... Старики-родители в отчаянии решились позвать на помощь местного целителя, эвенка Терентия Власова. Эвенкийский шаман попросил принести ему подпилок. Трижды подпилком «правил» ногу... шептал что-то... и бородавки сошли в трёхдневный срок... А Светлану партийные товарищи корили: поддерживает суеверия малограмотных северян. К счастью, им хватило ума замять дело: дед Терентий старался облегчить своим сородичам жизнь. И порою у него это получалось.

– Мы, учителя-северяне, по сути, были в двадцатом веке экспериментаторами. Приучали детей-эвенков с малолетства к оседлой жизни, к поселковым обычаям... И удалось. Взять Кутончину Ксению Васильевну. После того как на кочевье двоих малых детей схоронила, заявила мужу-орочону: «Вези меня в село. Ребёнка хочу!». Осталась жить в Тунгокочене. Четверых девок ещё родила..... Многие эвенки к оседлой жизни потянулись. Но в конце прошлого века эвенки, воспитанные в стенах пришкольных интернатов, стали забывать родной язык. Мы что-то упустили. Не привлекли стариков-эвенков к воспитанию внуков. Не воспользовались их знаниями и опытом.

...Так какой он, Север? Сейчас Светлана Илларионовна понимает: Север – это, прежде всего, люди. Здесь трудности с первых дней словно высвечивают человека изнутри. Тут легко распознать: кто гонится за «длинным рублём», а кто всё готов отдать, чтобы отогреть людей, что волею судьбы оказались рядом... Тут, и верно, все на виду.

Все материалы рубрики "Забайкалье многоликое"

 


Нина Коледнева
Фото из семейного архива Ланцевых
«Читинское обозрение»
№24 (1404) // 15.06.2016 г.


Вернуться на главную страницу

 

Обсуждение
Оставить комментарии

Имя:*

E-mail:

* - поля, обязательные для заполнения

Ваши комментарии:*

НЕ ПРОПУСКАЮТСЯ:
оскорбления, маты, обвинения в преступлениях и право- нарушениях, подробности личной жизни (журналистов, авторов, героев публикаций).
ДЛЯ СВЯЗИ
c редакцией можно указать свой телефон, email (эта информация не публикуется).