Зимняя флейта

Юрия Курца. Продолжение


Начало здесь

Отрада Платона – воспоминания о радостях давних лет. Нередко он вынимает из стола старый семейный альбом в потёртом кожаном переплёте. Подолгу вглядывается в мгновения прошлой жизни: снимки родных, друзей, знакомых. Отец всё жизнь проработал слесарем-сборщиком на машзаводе. В молодые годы мечтал получить высшее образование, заниматься философией. Много читал. Увлекался трудами Аристотеля, Платона и Сократа. И первенца-сына именовал Платоном – в честь греческого учёного. Учиться отцу помешала война. Мать трудилась в заводской столовой. Ушли родители из жизни почти одновременно, подкошенные горем. В войне с афганскими моджахедами погиб младший сын.

Платон получил высшее техническое образование, но после института возглавил на заводе профсоюзную организацию и пошёл по этой линии до самой пенсии.

Особенно дорогой была для него фотография, где Платон был снят в обнимку с двумя дочерьми-близняшками на их выпускном. После размолвки с женой он оставил семью. Помогал дочерям учиться. Они вышли замуж за военных, уехали в конце 80-х в Украину, вызвали туда мать, а с отцом прекратили всяческие связи. Сердца Платон на них не держал. «Значит, плохим я оказался отцом».

Платон надел дублёнку, приобретённую ещё в советское время в комиссионном. Старая и изрядно потёртая, она сберегала тепло стариковского тела. Натянул на болезненно сгибающиеся ноги сапоги из оленьей кожи, подаренные эвенками-оленеводами после отчётно-выборной профсоюзной конференции. Нахлобучил на голову чёрный кроличий треух. Проверил, на месте ли во внутреннем кармане пиджака удостоверения пенсионера и ветерана труда. Без них не сделают скидки на проезд в троллейбусе. А если не окажется денег больше льготной суммы, то с позором выставят из салона.

Платон не без труда открыл дверь подъезда. Тяжёлая, она толсто коростилась наростами жёлтого льда, кособочилась и никак не желала открываться. Почти каждый вечер на площадке подъезда гуртовались подростки. Курили, распивали водку и пиво, справляли малую нужду на ступеньках. Как-то в начале зимы Платон попенял им на такое животное непотребство. Один худосочный верзила, скалясь, спросил у Платона девичьим голоском: «Дедушка, а ты давно новые зубы вставлял?».

Остатки зубов он сберегал, как зеницу ока. Не приведи беда потерять. Шамкать тогда один хлебный мякиш да овощной фарш до скончания дней.

Замечаний молодым хамам он больше не делал. И вообще старался избегать встреч. Прежде чем выходить из квартиры, прислушивался, нет ли кого на площадке. Обращаться в милицию и мысли не возникало... 

Год назад квартиру Платона ограбили. Вынесли почти все ценные вещи, телефон, телевизор, видеомагнитофон и фотоаппарат. Не тронули только ни одной книги. Оставили старый проигрыватель «Романтика» с пластинками. Всё это было для воров барахлом прошлых лет.

Платон написал заявление. Следователь, молоденькая девчонка, задав несколько дежурных вопросов, быстро составила протокол и удовлетворённо похрустела тонкими перстами с поблёскивающими на них колечками: «Радуйтесь, что на момент ограбления вас не было в квартире, а то пришили бы, как собаку, и на старость не посмотрели».

Спустя год Платон побывал в отделе – узнать о результатах следствия. «Какое, говорите, дело?». Следователь долгое время, нервничая, перебирала бумаги в сейфе. Наконец, нашла: «Пока никаких результатов. Ищем». Платон понял: искать жуликов и не собирались.

...Густая пелена смога окутывала весь город. Его подпитывала гарь длинного угольного пожога, устроенного неподалёку от остановки. Ночью в мёрзлой глубине суглинка лопнула труба отопления. Курясь парком, по улице струились потоки грязной воды. Рабочие ждали, пока оттает грунт, и можно будет запустить в работу трактор с ковшом. А пока они, похохатывая, наблюдали, как люди преодолевали водную преграду: одни молодо козлили; другие шагали, словно по минному полю, выщупывая ногами твердь и вскидывая испуганные глаза на повизгивающие тормозами машины; третьи брели, раскинув в стороны руки для устойчивости. Кто-нибудь падал.

Платон переправился через дорогу семенящим шагом, как и ходил всегда, плотно приставляя подошвы к асфальту. Чуть скользнёшь – и сядешь на растяжку. А это – боль. Да ещё какая.

Салон троллейбуса был селёдочно забит до отказа. В теснине тел Платон оказался между двумя парнями. Они переговаривались. Из ртов несло перегаром. Платон отворачивал лицо то от одного, то от другого. Сидящие молодые люди смотрели в забелённые морозом окна, не замечая даже инвалидов, опирающихся на костыли. Редко когда Платону уступали место. А если случалось – вскакивала какая-нибудь девчушка, то Платон в шутливой благодарности удерживал: «Сиди, милая. В старости настоишься».

В почтовом отделении, куда он пришёл внести плату за коммунальные услуги, занял очередь. Переминаясь с ноги на ногу, почти два часа изнывал в ожидании подступа к окошку. Оператор приказным голосом периодически оповещала: «Книжки подавать только в развёрнутом виде. Готовьте сдачу».

Что случилось с этими деньгами? Куда ни нацелишься с платежами – всюду требуют мелочь. А откуда рядовой гражданин этой мелочи наберёт? 

Полез Платон в карман дублёнки за кошельком. И захолонуло сердце. Нет кошелька. Когда он расплачивался за проезд в троллейбусе, то хорошо помнил, как сунул кошелёк в левый карман дублёнки. Несколько раз Платон тщательно обшарил все карманы. Тут и догадка мелькнула: не зря те два парня всё притискивались к нему в троллейбусе.

Спёрли кошелёк. А в нём почти вся месячная пенсия. Только монеты, что болтались в кармане вольной россыпью, остались. Платон побрёл к железнодорожному вокзалу – конечной остановке троллейбуса. Там можно было спокойно, без толкотни и давки, войти в салон и занять свободное кресло.

Троллейбус задерживался. У Платона закоченели ноги. Он вошёл на вокзал и, пристроившись к батарее, дремотно прищурил глаза. Суетная атмосфера вокзальной жизни невольно перекидывала мысли Платона и на всю страну. Никому нет дела друг до друга. Между рядами пассажиров прохаживалась тройка милиционеров, окидывая всех подозрительными взглядами. Профессия обязывает. Вот подойдут сейчас к Платону и потребуют паспорт. А он берёт с собой его в исключительных случаях (боится потерять). Без него он – подозрительная личность. «Пройдёмте, гражданин!». Если у милиционеров нормальное настроение, то постараются установить, кто ты и зачем отираешься в общественном месте. Если они чем-то раздражены, то потаскают за грудки, поматерят и выставят на улицу.

В своих раздумьях о жизни Платон всё чаще натыкался на понятия добра и зла. И проходил к выводу, что они никогда не существовали в чистом виде. Были и есть только человеческие представления о них. Причём, каждого человека в отдельности. Вот вода, падающая с неба, напитывает влагой землю, которая даёт жизнь растительному миру, а тот – животному. Но та же вода в избыточном количестве заливает поля, уничтожает норковых зверей, сносит жилища людей. Из блага превращается в зло. Ярчайший пример добра и зла в одной стихии. И так, наверное, в каждом человеке, в каждом деле. Скорее всего, так. Но эта философия не давала успокоения сердцу.

Нормой современной жизни стало преступление: мздоимство, грабёж, убийство. Видимо, всё-таки прав великий психоаналитик Зигмунд Фрейд в своём страшном утверждении: «Мы все преисполнены подавленной агрессией и похотью, и завидуем насильникам, которые явно делают то, о чём мы мечтаем тайно». Да! Да! О чём вот думает он, Платон Зазубрин, забытый всеми, нищий советский динозавр? Взять в руки оружие. И доказывать своё право на укорот насилия, лжи и беззакония. Нет у него другого пути, коль правят бал грубая сила и похоть. Он осознавал детскую наивность такого желания, но не подавлял его. Оно остужало жаркий гневливый дух. И давало разума понять, что в порыве негодования в нём самом пробиваются только остатки природной совести, а не вся совесть, прочно сотканная в честном человеке из десяти заповедей Христа.

Стражи порядка разговаривали между собой, всё чаще покидывая взгляды в сторону Платона. Надо было уходить.

Людей на остановке прибавилось. Они ругались, топали подмерзающими ногами, ходили взад-вперёд. И чтобы не натыкаться друг на друга, двигались строем. «Как в прошлом, – горько усмехнулся про себя Платон. – Так и тянет вставать в затылок друг другу... Бараны в ряд идут... Откуда это? Надо же: память – решето. А кое-что задерживается...».

Это он услышал в Москве, когда четверть века назад участвовал в совещании профсоюзных работников. Как всегда, на нём была пустая говорильня: надо сделать, крайне необходимо... Отмучавшись день, второй Платон посвятил знакомству со столицей. До вечера ездил по городу туристом. Маршрут его завершился на Таганке. «Здесь есть театр, – сказала гид. – Руководит им скандально известный режиссёр Любимов. Сходите на спектакль, если удастся достать билет».

Об этом театре Платон читал в газете «Правда» немало погромных статей, которые сводились к одной мысли – это театр чёрной магии. Ну, как не посмотреть! На скромной афише ярчилось название спектакля: «Добрый человек из Сычуани». У перекупщика Платон приобрёл за троекратную цену билет. С первых же минут действия его поразил зонг, который окрашивал философской тональностью весь спектакль:

Бараны в ряд идут,
Гремят барабаны.
Шкуру для них дают
Сами бараны.


Много позже он осознает этот барабанный бой советской власти и поймёт, что он прожил жизнь таким бараном, с которого всё время состригали шерсть на якобы госнужды. А теперь он доживает годы со шкурой, которая никому не нужна, да и самому стала в тягость...

Пронёсся слух: где-то в центре города рванула труба парового отопления. Перекрыли улицу. Застопорилось движение транспорта. Информация словно ошпарила людей той горячей водой, которая выплеснулась на пути долгожданного троллейбуса. Они загалдели, задвигались, принялись вылавливать подходящие им «маршрутки». Платон пошёл пешком. Рассчитывать на бесплатный провоз сердобольными водителями не приходилось. Ноги снова подмёрзли и, проходя мимо храма, он целенаправленно повернул к нему стопы – погреться.

В храме он бывал очень редко. Заходил из любопытства. И всякий раз испытывал неловкость и смутное беспокойство: не музей всё-таки, не какое-то публичное собрание. А начиналось всё ещё у входа, когда надо было пройти сквозь строй нищих побирушек, которые христарадничали, протягивая руки за подаянием. Отказать им Платон не мог. Обычно он заранее готовил монеты. И не без угрызения совести вкладывал их в холодные ладони просителей. На этот раз они толпились у центральных ворот, и Платон с облегчением вошёл через задние.

Служба ещё не началась. Прихожане передвигались от иконостаса к иконам. Возжигали свечи. Истово крестились. Некоторые опускались на колени. И хотя никто из них не обращал на Платона никакого внимания, ему казалось, что все нет-нет да порицающе поглядывают на него: не молится, свечей не ставит. Зачем пришёл? Не для праздных ротозеев храм. Хотя иной и божится, но про себя отрекается. Лицемеров Платон не терпел.

Знаком он с одним журналистом. Бога в сердце не держит, но любит порассуждать о нём и набегом отметиться в храме в праздники. Прилепит свечку в гущу свечек других прихожан. Осенит себя мелким крестом, как бы стесняясь. Помаячит перед иконостасом – и таков. Но при встрече побахвалится: вот я какой!

В своих верованиях Платон ещё колебался. Никак не мог перейти пограничную линию. То запойно читал Библию, жития святых, а потом надолго оставлял книги. То ощущал магнитное притяжение православного храма с его сводчатыми стенами, полумглой, с запахами ладана, строгими ликами святых и нежным трепетом свечных язычков. В тесном клумбовом свечении они, казалось, перешёптывались друг с другом и несли частички человеческих сердец Небу.

Началась служба. Монотонное бормотание дьякона быстро утомило. Занемели, а вскоре заныли от напряжения колени и бёдра. Не найдя места, где можно было бы присесть, Платон вышел из храма и сел на ступеньку. «Вам плохо?» – учтиво поинтересовался молодой священнослужитель. Он подошёл со стороны ворот. Склонившись, потрогал Платона за плечо. И эта учтивость ни с того ни с сего разозлила Платона: «А кому нынче хорошо в этой стране? Вам? Или вот только им? – Платон показал рукой в сторону дорогих иномарок за забором. – Или им? – рука стрелой флюгера резко дёрнулась к воротам, где, переминаясь с ноги на ногу, бедовала кучка нищих». «Такое нынче время, – сказал священник спокойно. – Каждому историческому состоянию народа отвешивается определённая мера страданий с гирьками лжи, насилия и надежды. Следовательно, этим обременяется отдельный человек».

«Образованный, – подумал Платон. – Говорит как по писаному».
Платон так не умел. И это добавило кислоты в его раздражение...

Окончание появится на следующей неделе
Читать начало

 

Юрий Курц
«Читинское обозрение»
№19 (1347) // 13.05.2015 г.

Вернуться на главную страницу

 

Обсуждение
Оставить комментарии

Имя:*

E-mail:

* - поля, обязательные для заполнения

Ваши комментарии:*

НЕ ПРОПУСКАЮТСЯ:
оскорбления, маты, обвинения в преступлениях и право- нарушениях, подробности личной жизни (журналистов, авторов, героев публикаций).
ДЛЯ СВЯЗИ
c редакцией можно указать свой телефон, email (эта информация не публикуется).